Романтичная оппозиция

20 июня в Доме кино состоялся круглый стол «Иван Миколайчук как феномен украинской культуры». Кинематографисты и кинокритики, собравшиеся в Синем зале Дома кино, спорили, выступали, всерьез аплодировали друг другу, но не каждые 5-10 минут перебивали сами себя шутками. И так часов с четыре. Киношники того поколения, которое причастно к поэтическому кино более, чем до современного телевидения, несут в себе отголоски другого настроения и другой смеховой культуры и она больше напоминает специфическую «романтическую иронию» немцев в их сказках или горький смех польских драматургов-романтиков, чем нездорово оптимистичны стилизации лиц, причастных к настоящему соцреализма.

Ведь этот «реализм», с его королями-нелюдовикамы и серыми кардиналами-откровенными политрука, похожий на какое-то извращение французского классицизма. Политруки этого соцкласицизму сразу увидели врага в своем лагере — Ивана Миколайчука. 1970 года была опубликована статья Московского киноведа, редактора Госкино СССР Михаила Блеймана «Архаисты или новаторы?»

В «Искусстве кино», где автор официально объявил на весь Союз, «школа» поэтического кино не отвечает требованиям метода соцреализма и что притчевисть украинских поетоманив слишком архаичная для современного искусства. (Или он не слышал никогда, что поиски новых форм во второй половине ХХ века и художник Пабло Пикассо, и режиссеры Ежи Гротовский, Тадеуш Кантор и многие другие всемирно известных художников вели именно в архаических слоях культуры, в религиозных и магических практиках древних этносов? ) 1973-го, когда была завершена работа над «Пропало грамотой» Бориса Ивченко и фильм положили на полку, арестовали и посадили на пять лет Параджанова, запретив упоминать публично его фамилию.

По-моему, относительно романтической традиции фильм «Пропавшая грамота» является весьма знаковым. Именно здесь упомянутая романтическая ирония неожиданно превращается в острую сатиру. Режиссер и его соавтор и исполнитель главной роли Миколайчук создали притчу о судьбе Украины, которая сомнамбулично прислуживает России. Казаки везут важную грамоту царице Екатерине, легковажачы не только своей жизнью, но даже душами, но в самом дворце они вдруг перерождаются. И новорожденный с их национального сознания Козак Мамай зациджуе Потемкину в финале фильма так, что от того остается только нарисован портрет. Это уже не кино, а какой киноарт, который как творческая идея опередил все последующие видеоарта лет на двадцать. В последней сцене фильма идет борьба между двумя визуальными мифологическими образами: воюют уравновешенный лик Мамая, и одноглазый наемник «дьявольских бабы».

В хороших традициях барокко-романтизма-модерна украинского раздваивается на правоверного и меченного. Как тут не вспомнить самых известных двойников западноевропейской литературы, особенно литературы немецкой с ее Фаустом и Мефистофелем — как не только духом зла, но и альтер-эго самого Фауста!? (Кстати, слово «фауст» переводится как «кулак», а с символикой сжатой в кулак руки связан не только фашизм, но и российское «кулачество», что из нормального крестьянского инстинкта владеть родным земелькой выродилось в агрессивное стремление россиян завоевывать все новые и новые чужие территории, уже без мелкобуржуазной потребности ними ухаживать.

Неоромантизм фильмов, назван польским критиком Янушем Газда киевской школы поэтического кино, перекликался не только с европейскими литературой и театром конца ХVIII — первой половины XIX-го века, но и новейшими поисками тогдашнего киноискусства Западной Европы. Этот вектор на обобщенную визуальную притчевисть и не понравился московским идеологам, которые стремились, чтобы украинское искусство было вторичным, производным от российского, от его поисков в области психологии, таким, что канонизировали эти поиски в массовом сознании. От художников республик ожидали, что они привьют своим нациям не только советскую идею, но и российский способ созидания. Если же художники погружались в душу собственной нации, — их объявляли буржуазными националистами. «Национальное по форме» означало узбекское или украинское, увиденное глазами русского интеллигента. Романтики же обычно и действительно были националистами и незаурядными патриотами. Вспомним некоторых: лорд Байрон и Шелли в Великобритании, Генрих фон Клейст и Шиллер в Германии, сын генерала наполеоновской армии Виктор Гюго во Франции. В Российской империи ранние романтики-россияне первой половины XIX века стали «лишними людьми» и были отправлены на периферию: декабристы — в Сибирь, Лермонтов — на Кавказ, а нерусские за происхождений — «во внутренние губернии России», то есть в центр, как от польский шляхтич Адам Мицкевич, что с 1824-го пять лет жил в Петербурге, Москве и Одессе.

Драматургия украинского киноромантизму ли не во всем совпадает с европейским театральным романтизмом, особенно в его центрально-варианте, тесно связанному с освободительными движениями народов. В «Пропавшая грамота», как и во многих драмах романтиков, есть сцены сна: Василий бегает среди собратьев: «Ребята, это вам снится!» То же самое делает Миколайчук — Шевченко и в фильме «Сон». Своим «Сном» большой наш романтик Тарас Григорьевич разбудил земляков. В польского неоромантики Станислава Виспянского, в драме «Свадьба», его нелепые современники сонно танцуют под дудку соломенного чучела.

Обычно в романтических произведениях стержнем событий является одинокий герой-борец, который перекраивает порядок социума, а еще там между художником и персонажем почти отсутствует дистанция. Самое интересное в нашей ситуации то, что, начиная с Александра Довженко, украинские киноромантикы — выходцы из крестьянства.

Страницы: 1 2 3