Театр «Колесо»

1

«Разве он не самый отвратительный, не побитый оспой карлик?» — Спрашивает у сестер Констанце, будущая жена этого «карлика». Алоиза, певица, в которую «самый отвратительный» был влюблен и для которой обещал написать оперу, отвечает мягче: «Маленький человечек, полный музыки. Лучший учитель, которого я когда-то знала ». Софи, самая молодая и добра, влюблена, — почему-то решает, что Моцарт — всего лишь «дорогой веселый парень», наверное потому, что тогда он вполне соответствовал бы ее запросам.

Да, речь идет именно о Моцарте. И вряд ли драматург Феликс Миттерер погрешил против жизненной правды, когда писал, казалось бы, ради эпатажа эти строки завязки. Далее его «страшная комедия», щедро приправленная веселыми зонги, развивается по законам обычной реальности. Между прочим, Констанце на реплику младшей реагирует своеобразно: «Жаба с выпученными глазами». Конечно, это касается не Софи.

Театр «Колесо» премьерой «Женщины Моцарта» продолжил знакомить киевскую публику с австрийской драматургией.

Если в спектакле и звучат произведения Моцарта, то как-то мимоходом, как вот в советские времена по радио во время семейных споров. А вместо этого в найвипуклишу поверхность сознания вдовбуеться достойное киевского верховного «шарик»: «До-ре-ми-фа-соль-ля-си. Боже, Моцарта спаси! ». Текст молитвы написал австрийець, а вот музыку актеры «Колеса» переняли у нынешних украинских телевидения и радио, то есть такую, которая «вписывается в формат» любого канала. Кстати, если вдруг какого утра каналы петь разными голосами — это будет означать кардинальное, а не наигранно смены власти в стране.

Но что значит молитва — рефрен о спасении Моцарта? Чтобы понять саркастическую суть зонги, надо с самого начала сосредоточиться: мы не просто в доме терпимости, мы в публичном доме семейного типа с названием «Фрайгаустеатр». Не в том настоящему в пригороде Вены, для которого Моцарт на заказ импресарио Эмануэля Шиканедера написал «Волшебную флейту», а в том «Фрайгаус» (дословно «свободном доме»), где живет Циля Вебер со своими дочерьми. Она — прирожденный продюсер, она готова любую из них покрасить в нужные цвета, продать, украсть назад, перекрасить в другие и снова продать (в «Колесе» ее играет Станислав Колокольников). Феликс Миттерер подчеркивает, что Циля Вебер играет только в жизни. Для нее не существует игры как искусства. Драматург издевается над импресарио, которые просят у Бога доброго здоровья для того таланта, за счет которой они безбедно живут. Ему кажется это не совсем справедливым. А вот в украинских реалиях, где эта профессия не настолько распространена, ирония неожиданно превращается в сатиру, направленную в сторону министерств, которые должны были жить за счет организации труда гениев искусства и науки, но они «в гробу их видели». Им не нужно молиться за гениев, потому что наши чиновники от гениев не зависящие.

Такой образ мыслей следует из текста, но он проигнорирован режиссером. Поэтому энергия многослойной сильной драматургии, выбирая себе русло в наших реалиях, находит его в очень узком ущелье: в женском паразитирование на талантливом успешному мужчине. В спектакле Ирины Клищевской женщины — просто проститутки. Они даже не спутницы светской музыкальной жизни, которые, выступая из полумрака напивбогемы, находят жертв среди успешных композиторов, — а просто сладкая приманка в руках мадам Цили, на которую хорошо ловятся деньги.

«Пока я не увижу в том, что Моцарт имеет успех, Алоиз он не получит», — заявляет мадам. В конце концов случается, что Алоиза получила свое как ученица маэстро, а Моцарта получила в мужья Констанце. Первая фраза песенки-молитвы «до-ре-ми-фа-соль-ля-си» — попытка доказать небесам, что мы, женщины-Вебера, тоже слышим музыку сфер, мы, мол, не профаны, а вторая фраза молитвы — искреннее просьбу, ведь от Моцарта зависит благополучие не только его собственной семьи, жены, но и состояние «свободной избы» мадам Цили и певческой карьеры Алоизы, ибо кто бы сколько не зарабатывал — средствами распоряжается Циля Вебер. Станислав Колокольников создает свою Цилю, цитируя (пластически, интонационно) типичных героев анекдотов про евреев.

Другими красками он даже не пытается пользоваться. Что же касается дочерей — то можно согласиться с их мамой, что «эти четыре дуры» со своими «хочу» и «не хочу» давно жили бы на улице. Наверное, пошли в отца, который сватался юристом, а жить пришлось с плохим музыкантом. Елена Кривда — Йозефа, Елена Иванова — Алоиза, Мария Груничева — Констанце, Ольга Лопатина-Армасар — Софи — это разные ипостаси женской беспомощности, способного при помощи женской логики превратиться в такую разумную практичность, против которой не устоит ни музыкальный, ни любой другой гений. Но для этого нужна твердая рука маскулинной мамаши.

Произведение Миттерера — о беззащитности таланта перед материалистичнистю мира, он — об искусстве, которое вдохновляется всепроникающая эротичность духа и о коммерции в самых разных ликах проституции, которая паразитирует на экзальтированном эротизм человека-творца. Спектакль показывает нам женщин внутри Моцарта. Они живут в центре Моцарта так, как некоторые живут в центрах Курбаса, Гете или Гротовского. Там они создали священный домашний очаг с мечтой о вечно действующий «Фонд Моцарта». Идея Моцарта-духа, которого стяжають из меркантильных интересов, интерпретирована в сценическом пространстве «Колеса» довольно удачно — он ощущается на улице вне дома, на гнилых ступеньках этого дома, в коридоре, куда он извлекает Констанце от мамы Цили.

Это сделано хорошо, но спектакль демонстрирует только один из ликов общественной проституции, а высокого и вовсе не предлагает, режиссер даже не пытается противопоставить высокое и низкое. Низкое здесь всепроникающая и порой симпатичный так, как бывают симпатичными розовые пластиковые поросята в канун грядущего нового года. Словом, спектакль подкупает тем мещанством, против которого боролись, на который напоролись, от которого устали — и которому предались.

Рубрика: Интервью