Виталий Савчук: «Актер — категория скорее душевная, чем духовная»

— Расскажите, пожалуйста, как вы стали актером?

— Неравнодушие к актерскому ремеслу я «получил» от мамы. Она мечтала стать актрисой и в годы войны, не имея и пятнадцати, обратилась к администрации Харьковского театра им. Т. Шевченко с просьбой разрешить заниматься в театральной студии. Успешно сдала экзамены — ее приняли. Но так как моего деда, ее отца репрессировали еще до войны, и семья нуждалась кормильца, мама, чтобы больше работать и таким образом помогать родным, вынуждена была оставить театр.

Наверное, мне на роду было написано стать актером, потому что из роддома меня принесли на улицу Театральную, наша семья тогда жила в доме номер пять.

Мечта стать актером возникло еще в детстве. В Харькове в детские годы я занимался в драматической студии в ДК «ХЭМЗ». «Мама Евгения» — так называли мы руководителя студии Евгению Андреевну Манжелей. Столько света она подарила своим воспитанникам! Этот свет, как, собственно, и материнская любовь моей родной мамы, сопровождают меня и по сей день. Евгения Андреевна некоторое время училась в студии МХАТа (вместе с О. Табаковым, Е. Евстигнеевым) и, очевидно, имея серьезные причины, оставила театр, переехала в Харьков и начала учить прекрасному детей. Сегодня я с теплотой вспоминаю счастливые мгновения общения с ней.

— В детстве Евгения Андреевна заинтересовавшей вас актерским делом, а впоследствии в Киеве судьба подарила встречу с Николаем Ивановичем Мерзликин?

— Николай Иванович удивительно поставил «Сто тысяч» Карпенко-Карого в ТЮЗе, этот спектакль — событие в Украине относительно сценографии, игры актеров. До того, как окончательно остаться в репертуаре ТЮЗа, ее в 1968 году играли на сцене Киевского украинского драматического театра им. И. Франко. Я впервые увидел ее именно на сцене ТЮЗа, куда в 1978 году пришел работать. После просмотра был поражен, в частности и игрой Владимира Алексеенко. И сейчас, с расстояния лет, когда есть возможность сравнивать «Сто тысяч» Мерзликина с другими постановками, я понимаю, что эта работа стала действительно явлением в театральной жизни. Но поскольку сделана она была в ТЮЗе, критики ее не баловали вниманием.

Николай Иванович был моим другом. Вместе с тем мы, пришедших к нему мальчишками, можем считать учителя еще и крестным отцом. Когда я впервые его увидел, подумал, что он не похож на режиссера. Это был, скорее, директор дома для беспризорных подростков. Макаренко! Простой в общении! «А где же театральные атрибуты?», — Недоумевал я, надеясь увидеть его с галстуком-бабочкой.

Он, как никто, мог определить события в спектакле, перевернуть их энергетику. Николай Иванович Мерзликин — не только режиссер ... У него всегда было солнечно, и актеров, с которыми он работал, хотелось называть солнечными.

— И пьесы он выбирал с такой же светлой энергетикой?

— Он был неравнодушен к драматургии с интересными и глубокими характерами. Когда работал с нами, вчерашними студентами, это были пьесы о героях-юношей, у которых немало проблем в семье, школе, с близкими. Так появились: «Любовь, джаз и черт», «Мы не верим в аистов», «Выбор». Вообще же, Николай Иванович выбирал пьесы, где герои, проходя через испытания, переживали катарсис и приходили к свету.

— 1999-й год в вашей судьбе ли не самый яркий: вас наградили премией им. А. Бучмы, «Киевской пекторалью». Как до и после этого складывалась жизнь?

— В 1989—1990 годах по болезни, я полтора года не занимался театром. Это было нелегкое время для меня и моих родных (стоял вопрос: буду жить я или нет). Вернувшись в ТЮЗ, я почувствовал потребность отказаться от некоторых из ролей и поделился этим с режиссером, мне пошли навстречу — разрешили определенные роли не играть.

Вообще после испытания началось переосмысление не только жизнь, но и профессиональных вещей — сначала одной драматургии, потом другой, и в определенный момент мне стало трудно одновременно искать Царство Божие и пребывать в атмосфере, где не всегда все хорошо, где немало интриг и не хватает искренности.

Я менял театры: после Киевского ТЮЗа — театр русской драмы им. Леси Украинский, и порой даже думал, что надо заканчивать с актерской делом, и неожиданно получил приглашение из театра им. Ивана Франко.

— И фактически все роли, которые вы сыграли в этом театре, выдвигали на «Киевскую пектораль». Вас Сергей Данченко пригласил?

— Действительно, пригласил Сергей Владимирович, его существования в театральной среде отличалось от других — оно было мудрым. Он никогда не повышал голоса, не придумывал интриг, входя в комнату, где шла репетиция, все актеры (люди, которые умеют остроумно пошутить, метко выразиться) мгновенно виструнчувалися, мол, «Папа пришли».

— В других коллективах, так сказать, «нетворческих», на ваш взгляд, таких проблем, как в художественной общине, меньше или они там просто не так заметны?

— Думаю, в других коллективах многих неприятностей в определенные моменты можно избежать, тогда как в театре ты — заложник, во-первых, драматургии, написанной неизвестным человеком, чувства которой в момент написания для потомков остаются неизвестными, во-вторых, режиссера, который говорит , что так и не иначе нужно делать то и то, при этом он может быть профессионалом-режиссером, но духовно — детям еще нерожденным.

Похожая ситуация была, когда в театр им. Ивана Франко принесли пьесе Нины Садур «Брат Чичиков» по произведениям Гоголя. Мне было некомфортно с этим материалом, и я спросил у Александра Дзекуна, который ставил спектакль, не экспериментировала Садур с силами зла — слишком откровенные заклятий в пьесе. Режиссер ответил: «Возможно, возможно ...». Я почувствовал, что не смогу работать в этом материале. Возникла проблема.

Страницы: 1 2 3 4 5 6